В Японии статус «Преступления и наказания» неоспорим: там студент-убийца по популярности соперничает с Чебурашкой. Он врос в загадочную японскую душу и масс-культ. Для россиян, скучавших в школе над этой книгой, это весьма удивительно. Впрочем, японцы в симпатиях самобытны. Как и в подходе к интерпретации литературных сюжетов.

22 июня на большой сцене театра «Глобус» показали «Преступление и наказание» Большого драматического театра им. Г.А. Товстоногова (Санкт-Петербург) в постановке японского режиссера Мотои Миура.

«Зафиналить» фестиваль спектаклем от культового столичного театра — это весьма эффектно в смысле маркетинга. Решение на «пять с плюсом». Но если считать спектакль от Мотои Миура десертом, стоит предупредит что пряник этот — с запечённым лезвием. От едока-зрителя потребуется осторожность и выносливость.

Роман, повесть или рассказ, перенесённый из книги на сцену — это всегда вариация сюжета. А вот у Мотои Миура это не вариация, а ДЕКОНСТРУКЦИЯ. Миура пересобрал текст Достоевского совершенно в ином порядке. Впрочем, само слово «порядок» тут применимо сугубо условно. Ибо сконфигурировано зрелище по инженерии сна. А если точно — сна-кошмара, который снится в лихорадке. Собственно говоря, так и есть: всё происходящее — сон Раскольникова, который он видит, лёжа в каторжном лазарете.

Японцы вообще любят литературные сюжеты на базе сновидений — недаром у них в обойме любимцев вместе с Чебурашкой и малахольным Родионом ещё и Алиса Лиддел. Та сама, из Страны Чудес и Зазеркалье. В топографии и архитектуре сна японцы отлично разбираются и навыки остальному миру демонстрируют со сдержанной самурайской гордостью. Мир в ответ то восхищается, то плечами пожимает.

Школьные учительницы, желающие дополнить таким культпоходом программу по литературе, могут заранее выпить валидола — как «допматериал» спектакль БДТ не пригоден категорически. По множеству причин.

• Во-первых, он 16+. И 15-16-летним будет непосилен его эмоциональный колорит.
• Во-вторых, структура не иллюстративная и не линейная — сцены из романа перемешаны, наползают друг на друга как льдины в ледоход.
• В-третьих, никакого катарсиса, задуманного моралистом Достоевским. Вместо него — чёрная, грохочущая бездна открытого финала.

Японцы вообще такие концы исконно любят — финалы без награждения добра и без наказания зла. Без «и жили они долго и счастливо». Достоевский для Сони и Родиона такой финал всё-таки акварельно обозначил за временными рамками каторги,  Миура же никаких золотистых облаков на горизонте не рисует в принципе. Его мир Достоевского неуютнее, чем у самого автора: он обустроен по чертежам кошмарного сна, который снится в лихорадке, при температуре в 40 градусов. Как известно, такие сны бывают весьма насыщенными.  Так и тут — аж ложка стоит. Хронологически всё, что происходит на сцене — сновидения Раскольникова,  уже побывавшего под следствием, осужденного и лежащего в лихорадке в каторжном лазарете.

Как и подобает сну, время, пространство и материя тут живут по собственным законам, которые в любой момент готовы измениться.  Как сами захотят. Пространство тут тоже японской работы — от сценографа Итаро Сугиямы. На вполне питерской громаде дома — причудливый железный иероглиф внешних лестниц и площадок с квартирными дверями, с подслеповатыми окошками уборных,  с трещинами и сколами штукатурки.  Такая достоевщина с транзитом до балабановщины.  С промежуточной станцией Хармс.

Да, персонажи одеты по моде 1930-х и суетной активностью похожи на ленинградцев Даниила Хармса. На людей из мира, где то ли смешно, то ли страшно, то ли всё сразу и можно без хлеба.

По части колоритной хтони Хармс — это вообще «очень рядом». К слову,  тему мёртвых старух он тоже уважал и изящно культивировал.

В этом мире время вращается как диск патефона, палец стреляет как пистолет — раскатисто и натурально. И все персонажи попеременно ходят с этими указательными пистолетиками наготове. Тычут ими в пространство, друг в друга, выкрикивая истошный звук «А». С разными интонациями — то с вопросительной, то с ликующей, то с истерической. Временами это вообще похоже на ор стаи чаек над Финским заливом —крик,  почти заглушающий речь, дробящий фразы на полуслове. И также дробится телесная динамика. Персонажи движутся суетно, изобильно и как-то иллюзорно: будто многоярусные барельефы египетских обелисков и храмов скрестились с картинами Босха. Все вроде бы люди, но как бы и не совсем… Кто-то безумен, кто-то болен (например Миколка, одержимый самооговором, обладает реалистичными симптомами ДЦП и РАС), кто-то похож на гротескную галлюцинацию — как, например, Лужин — витринной красоты мужчина в белом English Look и с очаровательным дефектом дикции (Кофелёк,  какой кофелёк?!). Впрочем, посмеяться не успеешь — в бредовом сне смешной абсурд легко сменяется абсурдом жутким.

Зрителю, привыкшему к линейной структуре оригинала, смотреть эту версию «ПиН» может быть дискомфортно до боли во всех органах чувств. Потому что она «очень японская». Японская культура при всей своей цветистости не столько повествовательная, сколько эмоционально-созерцательная. Японцам милее не сюжет, а эмоция, полученная при просмотре. Потому они с такой легкостью в инсценировках и экранизациях книг жертвуют диахронией событий. Кстати, в Японии «Преступление и наказание» в первой тройке популярных книг. Абсолютный must read у молодёжи. По роману о горемычном Родионе выпущено несколько манга-книг, а оммажи к нему густо вшиты в аниме, кино и рок-музыку. В том же клубе любимцев — угадайте кто? Алиса из Страны чудес и Зазеркалья. Сны викторианской второклассницы японцами столь же любимы, как злоключения Раскольников. Причудливое совпадение, правда же? Случайное?!

Впрочем, при всей зашкаливающей странности логика у присутствия этого спектакля в программе Летнего Международного театрального фестиваля есть. И она стальная как самурайский меч: основной массив спектаклей фестиваля — это театр актёрский. А на «десерт» гостям, участникам и экспертам фестиваля подали театр РЕЖИССЁРСКИЙ. Во всей его неоднозначности. Сравнение, во всяком случае, наглядное и не оставляющее равнодушным.

Ранее редакция сообщала о том, что Международный летний театральный фестиваль в Новосибирске назвал лауреатов.