Летний зал-веранда театра «Красный факел» вновь стал кинопрокатной площадкой. В этот раз на закрытом показе публике явился «Мальчик Христов» —  фильм Дениса Казанцева. Впрочем, это в родном Новосибирске у фильма дебют. А в России и мире он довольно «насмотренный» — уже участвовал в четырех кинофестивалях, на трех из которых стал лауреатом.

И спичка не горит, и врут календари…

Для Дениса Казанцева это второй фильм в его портфолио кинорежиссера — до того была сорокаминутная драма «Андреи» — почти полный метр.

Если первый фильм — это работа по сугубо оригинальному сценарию, то у «Мальчика Христова» есть литературная первооснова — новелла Достоевского «Мальчик у Христа на елке».

В царское время текст этот был не менее известен, чем андерсеновская «Девочка со спичками». Его регулярно перепечатывали старорежимные детские журналы «Светлячок», «Малютка» и «Маленький христианин». Несмотря на неоднозначную репутацию Достоевского, «Мальчик у Христа на елке» был безупречным литературным хитом — эталонным олицетворением жанра «святочный рассказ», сверхпопулярного в дореволюционной России.

Была даже стихотворная версия, столь же ходовая, как «В лесу родилась елочка»: «Вечер был, сверкали звезды, на дворе мороз трещал. Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал».

В стишке том святочном был хэппи-энд — малютку приютила добрая старушка. Но чаще святочные рассказы счастливым финалом не оснащались — канон жанра был такой.  К слову, «Ванька Жуков» и «Гуттаперчевый мальчик» — из той же жанровой обоймы. Просто до нашего советского детства эти тексты добрались, а вот «Мальчика» до чувствительных октябрят цензоры не допустили, с порога завернули. Нечего, мол, к кому попало на елку ходить. На елку надо к Ленину ходить!

С той поры многое изменилось. Если непуганым детям 70–80-х фабульные конструкции святочных рассказов казались просто вычурной страшной сказкой, то с 90-х и сюжеты, и персонажи стали наблюдаемой реальностью — на любом вокзале, в любом переходе метро можно было встретить таких мальчиков и девочек. Хоть со спичками, хоть с поштучными сигаретами, хоть со скрипкой, хоть с недужным братцем-младенцем на руках — в общем, в любой комплектации. Сейчас их, конечно, поменьше — реальность-то теперь не такая кромешная, как двадцать лет назад — но они до сих пор есть.

Достоевский без сюртука

Потому Денис Казанцев и творческое объединение «АПАРТТЕАТР» обошлись без буквального транскрибирования Достоевского: появились бы в кадре кареты, сюртуки и газовые фонари, это создало бы музейную отстраненность. Ну, какая, скажите, может быть эмпатия к восковым истуканам из диорам исторического музея?

Так что никакой игры в позапрошлый век в фильме нет. Есть абсолютно обыденный зимний Новосибирск. Точнее, даже не Новосибирск, а обобщенный российский мегаполис — неместный зритель равно примет натуру и за Москву, и за Петербург, и за любой другой город-гигант.

Именно ради этой универсальности камера Игоря Токарева аккуратно обходила все здания-мемы. Даже НОВАТ, у подножия которого происходит весьма важная для сюжета сцена, показан малоузнаваемо — просто как огромное, имперское, льдисто мерцающее здание, как холодное сердце гигантского, отстраненного города. Города, по которому бредет малыш в огромном взрослом пуховике и таких же огромных, клочковатых варежках.

Путь его начался в ЖЭКовском подвале, который служит прибежищем оцепенелой толпе бомжей. Мать мальчика, весьма молодая на вид и столь же отчетливо нездоровая — одна из фигур этого театра теней. Как она и ее маленький сын сюда попали? Кто она — бестолковая экс-детдомовка, настигнутая черными маклерами и внеплановым материнством? Беженка из краев обострившейся дружбы народов? Неудачливая искательница счастья из села?

Ответы эти за кадром, на выбор зрителя. И все они, к слову, равновероятны. Неизвестно и имя главного героя — малыш его никому так и не успел сказать. Он вообще не произносит ни слова — играющий главную роль Сева Казанцев обходится лишь мимикой и движениями глаз. Справляется с этим он весьма обстоятельно — не как «драмкружковский» школьник, а как актер, проживающий судьбу своего персонажа — маленький, но настоящий актер.

Мальчик оставляет юную мать то ли в смерти, то ли в забытьи наркотической комы — он еще слишком мал, чтобы отличить одно от другого и всерьез испугаться — и доверчиво-растеряно выходит из тьмы подвала в стылый городской январь.

Лед неоновый и обычный

Дальнейший путь ребенка — одинокое пешее путешествие из сумрачного окраинного района с промзонами и руинами сталинских двухэтажек в центр, в Сити. Туда, где музыка и огни. Где нарядные и счастливые люди в предрождественских хлопотах. Мальчик не просит у них поделиться своим счастьем — он просто скользит по кромке неонового мира, созерцая широко распахнутыми глазами эту несбыточность.

Тут вполне узнаваемы и нотки из литературного оригинала, и «Девочка со спичками» (строки оттуда вынесены эпиграфом в заставку фильма), и душераздирающий фильм «Ярик».

Правда, в отличие от Ярика или маленькой продавщицы спичек, мальчика из фильма Дениса Казанцева никто не гонит, не обижает, не шпыняет. Город не враждебен. Он нейтрально-приветлив. Он улыбается малышу стильно раскрашенным личиком витринного манекена.

Но улыбка эта не сулит спасения. Она вообще ничего не сулит. Это просто улыбка. Для дизайна. Потому что праздник… Потому что по канону мерчендайзинга полагается… И даже краткая надежда на счастье является из этого иллюзорного мира: словно из самой витринной плоскости к малышу выходит Снегурочка. Умиляется его милоте и крошечности и дарит…елочный шарик. Чарующий матовым блеском и удручающий несъедобностью.

Наш дорогой Готэм

Кроме шарика в наличии у мальчика еловая веточка, пара мандаринок, подаренных в метро добрым «домашним» ребенком и половинка шаурмы, которой с ним в том же переходе поделился бомжеватый музыкант. Этого отчаянно мало для выживания в огромном холодном городе.

И да, этого не хватит. Дальше — как у Достоевского. Правда, по ту сторону мальчика встречает не Иисус, как в оригинале, а вполне партикулярной внешности мужчина в тунике. Туника — с нагрудным кармашком, как у офисной рубашки. Вероятно, малыш успел увидеть такие. Это же его личный рай, имеет право. Человек в офисной тунике с добрым и ласковым лицом, но совсем не иконописный. Весьма такой современный. Кто это? Воображаемый и неведомый наяву отец? Ангел, изображающий отца? Да какая, собственно, уже разница? Ведь фильм-то, в общем, не столько богословский, сколько философско-этический. Он о «скользящей», мимоходной доброте. О доброте, которая не долетела. Не разглядела. Не спасла. Доброта торопилась по своим делам, ей было некогда. Сорян, малыш, так получилось!

Предметный мир олицетворяющий эту идею, нарисован очень доходчиво, но не прямолинейно. Город на экране — это, напомню, не совсем Новосибирск. Маршруты блуждающего мальчика собраны из локаций, которые наяву не сменяют друг друга в визуальной цепочке, а находятся вдали друг от друга, в разных районах. Топография реального Новосибирска заменена на собирательную — чтобы дать говорящую, концентрированную картинку — этакий Готэм-Сити а ля рюсс.  Помнится, безымянный город проживания Сережи Сыроежкина в «Приключениях Электроника» тоже был сшит из трех советских городов — дабы получилась идеальная локация для счастливого детства. Ну, а тут задачи, можно сказать, противоположные. Зритель, не знакомый с Новосибирском в деталях, воспримет эти кадры вполне естественно. Это же не документалка, в конце концов. Это, к слову, четкая примета зрелости почерка — когда у пейзажного кадра нет лобовой визуальной сувенирности, когда кадр не кричит: «Смотрите все! Я — нашенское кино! Тутошнее!». Кино, вообще-то, не пропиской режиссера души теребит, а своим сюжетом и актерской искренностью. У Дениса Казанцева сыграть на струнах получилось и без «краеведческого» допинга.

Иллюстрация предоставлена театром «Красный факел»